Глава 23. Трипитака не забывает долга — Четыре святых испытывают буддийский дух

Листья клёна краснеют — горы в огне, Хризантемы гнутся под поздним ветром. Старые цикады еле тянут последние трели, Сверчок бесконечно тоскует в траве. Лотос сложил опахала из листьев, Мандарины жёлтые — как золотые шары. Жаль только несколько гусиных клиньев — Точками чёрными тают в небе.

Шли, шли — и вот день кончился. Трипитака оглянулся:

— Ученики! Вечереет. Где ночевать?

Укун усмехнулся:

— Учитель, вы сказали не то. Монах-странник ночует где придётся — под ветром, под луной. Земля — его постель, небо — его кровля.

Бацзе фыркнул:

— Тебе хорошо, ты налегке идёшь! Я вот каждый день тащу поклажу — с меня уже пот ручьём. Хочу хотя бы поесть и поспать по-человечески.

— Нытик, — бросил Укун.

— Ладно вам, — сказал Ша Хэшан. — Учитель, вон там, в той стороне — дом. Видите огни?

Трипитака посмотрел. Действительно — в лощине между соснами мерцали огни. Укун взлетел повыше, глянул — и почуял что-то странное. Над крышей вились разноцветные облака, в воздухе стояло особое сияние.

«Тут что-то не так», — подумал он. Но вслух сказал лишь:

— Там дом. Попросимся на ночлег.

Подошли ближе. Ворота с резьбой, высокая веранда, ухоженный двор. Богатый дом.

Трипитака соскочил с коня:

— Вы трое, подождите снаружи. Я сам войду — с незнакомыми людьми ваши рожи только переполошат хозяев.

Зашёл. Просторный зал. На стене — свиток с горами и морями. По стенам — красные весенние куплеты на лаковых столбах.

Тут за ширмой послышались шаги. Вышла женщина — лет сорока, но ещё красивая. В шёлковом кафтане, голова уложена изящно.

— Кто вы? Как посмели войти в дом вдовы?

Трипитака поклонился:

— Простите за смелость. Я монах из Великой Тан, следую на запад за священными писаниями. Нас четверо. Вечереет. Просим ночлега на одну ночь.

Женщина улыбнулась:

— Зовите своих спутников.

Когда все вошли, она пригласила в зал. Девочка-служанка принесла чай на золотых подносах с яшмовыми чашами.

Когда выпили чай, хозяйка сложила руки:

— Как вас зовут, уважаемые?

— Меня зовут Танский Трипитака.

— А я вдова, — сказала женщина. — Мужа уже нет. Трое дочерей при мне — двадцать лет, восемнадцать и шестнадцать. Тысячи му пашни, скот, амбары, что ни год полные. Но хозяина нет, а я одна не управлюсь. Хотела снова выйти замуж — да жаль расставаться с хозяйством. А вас вот судьба прислала — четыре человека, и нас четыре. Вы бы остались, а? Женились бы на моих дочерях, жили в достатке. Куда вам ещё на запад тащиться?

Трипитака сидел — ни слова. Глаза закрыл, губы сжал.

Бацзе, напротив, весь задёргался. Услышал «тысячи му», «скот», «три красивые дочери» — и у него внутри всё загорелось. Дёрнул учителя за рукав:

— Учитель, к вам обращаются! Хоть что-то ответьте.

Трипитака рявкнул:

— Цыц, нечестивец! Мы монахи. Нас не соблазнить ни богатством, ни красотой.

Хозяйка лишь улыбнулась и перечислила своё добро подробнее: триста му рисовых полей, триста му суходольных, фруктовые сады, пастбища, сотни голов скота, амбары с зерном на восемь-девять лет вперёд, шкафы с шёлком на десять лет, и золото, которого за жизнь не потратишь.

— Вы заживёте лучше, чем в любом монастыре. А так — тащитесь в неведомую даль.

Трипитака сидел как глухой и немой.

Тогда женщина описала дочерей — и имена назвала: Чжэньчжэнь, Айай, Ляньлянь. Учёные, вышивальщицы, красавицы.

Трипитака не двинулся. Сидел как громом поражённый ребёнок.

Хозяйка потеряла терпение и ушла за ширму. Дверь захлопнулась. Остались ни с чем — ни ужина, ни огня.

Бацзе заныл:

— Учитель, вы всё испортили. Могли бы дать неопределённый ответ, поесть спокойно, переночевать по-человечески, а утром разберёмся. Теперь что? Голодать?

— Тебе бы только набить брюхо, — огрызнулся Укун.

— Каждому своё, — пробурчал Бацзе. — Пойду хоть коня выпасу.

Подхватил поводья и побрёл за угол. Укун усмехнулся, превратился в красную стрекозу и полетел следом.

Бацзе завёл коня к задней двери. Там стояла хозяйка с тремя девушками — любовались хризантемами.

При виде Бацзе девушки юркнули в дом. Хозяйка осталась.

— Куда идёшь, молодой монах?

Бацзе бросил поводья, поклонился:

— Матушка, коня пасти!

— Твой учитель слишком упрямится. Мои дочери хороши, дом богатый. Разве не лучше тут жить, чем по дорогам скитаться?

— Он выполняет указ государя, не может отказать. А меня вот все заставляют нести поклажу и смеются. Я-то не против остаться… Только вдруг дочки откажут? Я же не красавец — уши большие, рыло длинное.

— Не в красоте дело. Главное — чтоб работал. А ты умеешь?

Бацзе выпрямился:

Хоть вид у меня неказистый, зато я старателен. Тысяча му земли — вскопаю граблями без вола. Когда надо — вызову дождь, когда надо — ветер. Низкий дом — надстрою второй этаж. Двор не метён — подмету, труба засорилась — прочищу. Любое дело по хозяйству — всё сделаю.

Хозяйка засмеялась:

— Хорошо. Иди скажи своему учителю ещё раз.

— Не нужно у него спрашивать. Он мне не отец и не мать. Я сам решу.

— Тогда я скажу дочкам, — сказала женщина и скрылась за дверью.

Укун, в облике стрекозы, всё слышал. Вернулся к Трипитаке, принял прежний вид и рассказал всё.

Трипитака покачал головой — не то верит, не то нет.

Скоро вернулся Бацзе с конём. Дверь в зал вдруг распахнулась. Вышла хозяйка с тремя дочерьми — в украшениях, с фонарями. Поклонились паломникам.

Три девушки — одна другой лучше:

Тонкие брови, как зелёные ивовые листья, Лица — как цветущие вишни весной. Улыбки — бутоны раскрываются тихо, Шаги — и разносится аромат мускуса.

Укун смотрел равнодушно. Ша Хэшан отвернулся. Трипитака уставился в пол.

Бацзе таращил глаза так, что они чуть не вылезли.

Хозяйка сказала:

— Кто из четверых остаётся?

Ша Хэшан сказал невозмутимо:

— Мы посовещались. Вот этот, с пятачком — Бацзе. Он остаётся.

— Брат, не предавай меня, — забормотал Бацзе.

— Чего тут предавать, — хохотнул Укун. — Ты уже у задней двери с хозяйкой договорился! «Матушкой» называл! Давай — учитель будет свёкором, хозяйка — тёщей, я — посажёным отцом, Ша Хэшан — сватом. Сегодня добрый день — отвешивай поклоны!

Бацзе мялся, ёрзал — и всё-таки дал себя затащить в дом.

Девочки-служанки накрыли стол для троих оставшихся. Остальных угостили ужином. Потом все легли спать.

Бацзе же пошёл за хозяйкой вглубь дома. Переходили из комнаты в комнату — кладовые, мельница, прачечная. Добрались наконец до внутренних покоев.

Хозяйка сказала:

— Свадьба наспех — без астролога, без обряда. Просто поклонись восемь раз, это и будет бракосочетание.

Бацзе охотно поклонился. Встал:

— Какую же дочку отдаёте?

— Трудный вопрос. Отдам старшую — обидятся средняя и младшая. Отдам среднюю — обидятся другие.

— Тогда отдавайте всех троих! — брякнул Бацзе. — У меня хватит сил на всех.

Хозяйка покачала головой:

— Ладно, другое решение. Вот платок — накрой голову. Дочери пройдут мимо. За которую поймаешь — та твоя.

Бацзе нахлобучил платок на рыло. Стоит, руки раскинул.

Зашумели украшения, потянуло мускусом — будто множество девушек снуют туда-сюда. Бацзе хватал воздух — то влево, то вправо. Налетел на колонну, вмазался в стену, споткнулся о порог. Упал.

Встал. Снова схватил воздух. Снова упал. И ещё раз.

В конце концов сидит на полу, тяжело дышит, морда в шишках:

— Матушка, девицы что-то больно юркие!

Хозяйка сняла с него платок:

— Это они скромничают, не хотят тебя. Есть другой способ: каждая вышила рубашку с жемчугом. Та, чья рубашка тебе придётся по размеру, та и станет женой.

— Давайте все три! Одну за одной примерю, какие подойдут — всех возьму!

Хозяйка принесла одну. Бацзе скинул рясу, надел — и не успел пояс затянуть, как упал. Несколько крепких верёвок стянули его.

Барахтался, орал. Никого вокруг нет.

---

На рассвете Трипитака, Укун и Ша Хэшан проснулись. Открыли глаза — никакого богатого дома. Лежат в сосновом лесу. Вместо стен — деревья. Вместо потолка — ночное небо, наливающееся утренней синевой.

Ша Хэшан пробормотал:

— Братья… мы с чертями повстречались?

Укун усмехнулся:

— С чертями? Нет. Хуже — с бодисатвами. Они нас испытывали. Только вот Бацзе, боюсь, сейчас не смеётся.

С высокой сосны свисала записка. Ша Хэшан снял, подал учителю. Трипитака прочёл вслух:

Матушка Лишань не думает о мирском, Гуаньинь с Южного моря спустилась. Пусянь и Вэньшу были здесь гостями, Обернувшись красавицами в лесу. Святой монах чист — мирское ему чуждо, Бацзе лишён просветления — полон страстей. Отныне молчи и исправляй изъяны — В пути расслабляться нельзя.

Трипитака почтительно сложил руки. Укун прочёл — и хохотнул.

Из глубины леса донёсся вой:

— Учитель! Спасите! Верёвки режут! Больше не буду! Клянусь!

— Ладно, — сказал Трипитака. — Он, конечно, упрямый дурак, но тащит поклажу исправно. Бодисатва сама его наставила. Освободите его — и пойдём.

Ша Хэшан собрал вещи. Укун взял коня. Пошли в лес.

Нашли Бацзе — висит на дереве, опутанный верёвками, весь в синяках. Развязали.

Бацзе встал, потёр запястья и ничего не сказал. Поднял поклажу.

Пошли на запад.

Истинный путь требует бдительности, Смети желания — найдёшь себя.

Что будет дальше? Слушайте следующую главу.